Рассказ победителя: Сергей И.

В этот раз наш приглашённый редактор Андрей Кузнецов разобрал все рассказы, пришедшие за неделю — мы не смогли выбрать лучший и переложили эту ответственность на его хрупкие редакторские плечи. Впрочем, он тоже оценил работы авторов довольно неоднозначно, поэтому здесь мы публикуем лучший рассказ, а в обзоре Андрея Кузнецова завтра дадим ссылки на все остальные. И на этой неделе вы сможете проголосовать за своего фаворита, а мы посмотрим, совпадет ли мнение читателей с редакторским.

Итак, публикуем лучший рассказ по четвёртому эссе нашего писательского марафона.

Марк говорит

I

Главному редактору

интернет-издания «Поколение»

Д.В. Ивлеву

Направляю Вам выжимку из черновика новой статьи с рабочим названием «Марк говорит». Она совсем сырая. По сути, это больше похоже на дневник, но при Вашей умелой редактуре, думаю, и с этим материалом можно побарахтаться. Сейчас немного прогуляюсь, а по возвращению – допишу концовку, соберу все наброски, отпечатаю аудио и вышлю в редакцию, если эта часть Вам покажется интересной.

С уважением, Саша М.

P.S. Знаю, что об этом уже пару лет пишут и Вл.ру, и Владньюс, но никто ещё не был внутри так долго и не копал настолько глубоко.


II

Марк говорит: «Ты не должен им верить».

Марк говорит, что помнит день своего рождения, и даже немного – утробу матери.

Марк говорит, что родился в мешке. «Падал на Землю, захлебываясь собственной мочой, но не долетел». Такое бывает. Если коротко, то в норме при естественных родах амниотический мешок, заполненный околоплодными водами, лопается, и жидкость, которая на протяжении всей беременности обеспечивала питание плода, поддерживала постоянную температуру, защищала от инфекций и шума, вытекает. Затем открываются родовые пути, и выходит ребёнок, а спустя 10-20 минут – послед. Если же новорождённый извлекается после разреза брюшной стенки матки, и всё еще находится в околоплодном пузыре, то не чувствует, что покинул тело матери. Такое состояние не представляет опасности, если плацента не была пересечена, и младенец продолжает получать кислород и питательные вещества. Как только акушер вскрывает околоплодный пузырь, ребенок начинает дышать.

Стоит, наверное, вначале рассказать о дне знакомства с Марком.


Кажется, 11 сентября

Будильником послужило сердце. Оно билось неверно: слишком ровно и неотвратимо. Как чужое. Остановка дыхания или серия глубоких вдохов, обычно замедлявшие или ускорявшие его, в этот раз не давали эффекта. Те же сильные, размеренные удары. Как часы с боем. «Вставай-вставай-вставай». Чужие часы глубоко в груди.

Приливные волны артериальной крови с шумом разбивались об изрезанный берег мозга, иногда выбрасывая вместе с пеной причудливые послания в бутылке: «И чего оно так громко? Вроде, уже не курю. Вот бы заставить его притихнуть. Есть же практики замедления сердечного ритма, а тибетские монахи и вовсе умеют впадать в спячку. И всё же, остановить своё сердце человеку не под силу. При желании можно напрячь и расслабить, заставить работать или бездействовать почти любую мышцу тела, но только не сердце. Оно сильнее и ответственнее хозяина. Оно само знает, когда пора замолчать».

За такого рода размышлениями хорошо знакомый извилистый маршрут ужом проскочил под ногами, и вот опять: приземистое двухэтажное серое здание с широкими высокими окнами, окружённое низеньким металлическим забором. От центральных ворот к входу тянется ухоженная асфальтированная дорожка. Уютный скверик, новые детские горки, качели, песочница, клумбы из раскрашенных автомобильных покрышек, опорная стена, разрисованная сюжетами сказок. Здесь можно было бы почувствовать себя «обычным ребёнком», если бы не огромная красная табличка слева от главного входа: «Государственное бюджетное учреждение здравоохранения «Краевая детская психиатрическая больница» (ГБУЗ «КДПБ»).

Последние несколько недель или месяцев (не знаю точно, потому что давно потерял счёт дням) сосредоточиться на чём-то другом не получалось: работа над статьёй отнимала все силы и время.

Во время очередного интервью с врачом-психиатром Ольгой Викторовной Ситовой – стройной улыбчивой молодой женщиной с темно-русыми волосами, немного вьющимися у плеч, и ласковым, но проницательным взглядом – Марк сидел на корточках, напротив, в дальнем углу игровой комнаты, у большого зеркала во всю стену, в котором было видно всех троих, и что-то сосредоточенно мастерил из пластмассовых кубиков, громко сопя. На нём был нелепый цветастый свитер и шорты. Разноцветная башня Марка, не успевая подняться и до 5 этажей, постоянно рушилась то от неосторожного движения локтем, то от удара ногой об пол, то просто от очевидно неправильного расположения блоков. После каждой неудачи Марк несколько секунд с недоумением всматривался в груду «стройматериалов», иногда досадливо ударял себя кубиком по макушке, и с упорством бьющейся в окно мухи начинал новую стройку. Пару раз он невзначай переводил взгляд на Ольгу Викторовну, словно заинтересовавшись услышанным, и долго внимательно рассматривал её лицо. Обычная, на первый взгляд, картина реабилитации ребёнка, не являлась таковой, учитывая, что с игрушками возился почти взрослый парень.

Мебели в комнате не было – все присутствующие сидели на полу из мягких разноцветных плиток. Разговор фиксировался на диктофон, и не занятые письмом руки периодически машинально подбирали то кубики, то машинки, валявшиеся неподалёку. Ольга Викторовна, отвечая на вопросы, кончиками пальцев теребила на запястье бусинки браслета из жёлтого камня.

- Так вот, «люльки» - это комнаты, имитирующие комфортную матку через свет, цвет, текстуру, звуки. Дети, пережившие физическую или психологическую родовую травму (например, гипоксию, нежелание мамы иметь ребенка), как бы забывают о ней, заново переживают процесс правильного внутриутробного развития. Это терапия с элементами перинатальной психологии, которую мы пока не сильно афишируем, но она вызывает серьезный интерес у научного медицинского сообщества. В настоящее время мы оформляем патент на данный вид психотерапевтического воздействия. По сути, эта методика восстанавливает перинатальную матрицу в связке «мать-дитя». Использование факторов, не вызывающих сопротивления и страха, позволяет качественно добраться до глубинных структур, минуя родительский контроль. И, главное – с минимальным применением лекарств.

- Здорово! Спасибо, Ольга Викторовна, сегодня, как всегда, очень много всего интересного. Теперь материала для статьи должно хватить. Дома всё переберу и структурирую, но, возможно, придётся ещё не раз к вам наведаться, чтобы что-то уточнить. А…не для интервью, скажите, разве вы можете помочь ТАКИМ детям?

Врач удивленно приподняла брови и часто захлопала длинными черными ресницами, но, едва уловив направление моего взгляда, ответила.

- Ах да, Марк, он… Нет, он очень смышленый мальчик. Не то слово. Знаете, он, – задумчиво вглядываясь в сторону зеркала, Ольга Викторовна ненадолго умолкла, как бы подбирая слова, – скажу по секрету, он очень-очень одарён природой. Матерью-природой, не так ли, Марк?

Что-то больно ударило в лоб прямо между глаз, и глухо отскочило к ногам. Рядом на полу лежал голубой кубик.

- Ну зачем ты так? – начала Ситова примирительным тоном, одновременно сгребая в сторону разбросанные игрушки, - Не расстраивайся. Я пошутила, ты же знаешь.

Сбросив маску умственной отсталости, Марк резко поднялся и уверенно прошагал из комнаты.

- Больно, наверное? – поинтересовалась Ольга Викторовна.

- Да, - рассеянно потирая ушибленное место, - То есть, нет. Нет, не очень, всё в порядке. Так он просто притворялся? Зачем?

- Да, это был маленький спектакль. Не знаю, иногда на него находит. Но обычно со мной он совсем другой. В общем, с ним всё в порядке. Он здесь очень давно, и уже почти здоров, его скоро выписывают. К тому же, ему скоро восемнадцать, а у нас детское учреждение. Он действительно очень умный парень. Спасибо, что пришли, но мне пора работать. – Она поднялась из кресла и по-деловому протянула для прощания руку, предлагая окончить разговор.

- Спасибо и вам большое. А возможно ли с ним побеседовать напоследок? Тема окончательного выздоровления психически больных людей – одна из самых интересных. Многие считают, что такое вообще невозможно. Он тоже проходил люлька-терапию?

- Ну, вы же видели, что он не в настроении. И, если честно, у него процедуры. Нет, не стоит. Вам лучше сейчас уйти. – Тон собеседницы становился всё холоднее.

- А почему он играет один? Где другие дети?

- Сейчас сонный час, я говорила.

- Тогда почему он не спит вместе со всеми? Это тоже какая-то ваша особая программа? 

- Вам пора.

Не помню, как добрался домой: всё время думал об этом парне. Если он здоров, то почему он там? Где его родители? Почему она запретила с ним говорить? Нужно во что бы то ни стало вернуться.


12 сентября

Этим утром больница была не очень рада гостям. В поисках Ольги Викторовны пришлось оббегать все кабинеты, но её нигде не было. «Дежурство» на лавочке в фойе на первом этаже за весь день также не принесло результата. Охрана и медперсонал не обращали на докучливого юного корреспондента никакого внимания: наверное, уже успели привыкнуть. К вечеру, в последний «обход» кабинетов, Марк случайно нашёлся. Он, как и вчера, сидел в игровой комнате, забавляясь с кубиками, которыми на этот раз был устлан весь пол, так, что некуда было ступить. Вторжения чужака он, казалось, не замечал и что-то увлеченно бормотал себе под нос.

- Марк? Привет, меня зовут Саша. Как ты, возможно, догадался, мне нужна статья об этой больнице, о методах лечения. Ольга Викторовна характеризовала тебя как очень умного человека. Не притворяйся, пожалуйста, дураком, мы же с тобой примерно одного возраста.

Молчание. Отступать было нельзя, это шанс «снять» ценный материал.

- Ты понимаешь, кто такой журналист? Ну, вернее, начинающий. То есть, на самом деле, конечно, всего лишь человек, который хочет им стать. Но для этого нужны публикации. Яркие, значимые, чтобы представить приёмной комиссии «журфака». Ситова сказала, что ты здесь очень давно. Ты, наверное, очень многое можешь рассказать о методах лечения, о своем собственном опыте борьбы, ну...э…с этой твоей болезнью. Пожалуйста. Это очень важно.

- Ты не должен им верить. И ты мне только мешаешь. Уйди.

- Что? Хорошо, но… Хорошо.

         Пришлось послушаться его, чтобы не разозлить. Но уходить теперь было глупо. Ведь он пошел на контакт! Отлично! Что дальше? О чём спросить сначала? Как не спугнуть? Спустя несколько минут, обдумав порядок вопросов и манеру держаться – новая попытка проникнуть в комнату. Теперь на полу не осталось ни одного брошенного кубика – они все были аккуратно, в шахматном порядке, уложены в огромную стену, которая протянулась поперёк комнаты и вершиной упиралась в потолок. Марк стоял за этой игрушечной баррикадой, в дальнем конце комнаты. Его силуэт неясно, «в клеточку», проглядывал сквозь одинаковые ровные пустоты между кубиками. Смотря в глаза, он шёпотом произнес:

         - Ещё раз со мной заговоришь – умрёшь.

Пройдя через сотни квадратных отверстий и отразившись от голых стен, его голос странным образом трансформировался, и, казалось, звучал прямо внутри головы. Обдумать эти слова и испугаться времени не хватило, потому что дверь сзади с шумом отворилась, и в комнату влетела запыхавшаяся врач Ситова:

- А, вот ты где. А мне сказали, что ты меня ищешь. Ну что же ты, как будто не знаешь, где я бываю. Пошли. Уже пора, пойдём. – Она взяла меня двумя руками за плечи, развернула и подтолкнула к двери, на выходе бросив взгляд на стену из кубиков, – Опять за своё. Ты можешь и лучше.

После продолжительных уговоров пришлось согласиться уйти. В ответ Ситова заботливо предложила поужинать в больничной столовой, что было очень кстати, потому что в животе после дня бесплодных поисков ощущалась болезненная пустота. К тому же и Марк должен был быть на ужине, что сулило ещё одну возможность для разговора.

Давали картошку с котлетой, салат из консервированной кукурузы и булочку. Кормили здесь нормально, к тому же знакомая раздатчица согласилась заменить салат на два стакана брусничного морса. Марк взял стандартный набор, но съел только салат и булочку, да и то не полностью, так что пришлось ему немного помочь. Зато он выпил морса за двоих. За ужином Марк был весел и спокоен, рассказал о себе, о своих увлечениях. Действительно, очень умный малый. Побеждал в интеллектуальных и творческих конкурсах, олимпиадах, пишет стихи. Спрашивать о лечении было неудобно, потому что Ольга Викторовна то и дело проходила мимо, поглядывая на часы. Дожевывая булочку, Марк поперхнулся, и, прикрыв рот рукой, заговорщицки прокашлял в кулак: «В десять. Ворота».

Ровно в 22-00 он внезапно появился из темноты у ворот ограды.

- Да по тебе часы можно сверять. Как ты вышел? Там же охрана? На окнах решетки. Проблем не будет?

- Я здесь всю жизнь, меня нельзя удержать, и они это знают. Я вообще в последнее время не часто здесь ночую.

- Ну ты даёшь! Что делать будем?

- Гулять.

На прогулке мы много говорили, и даже как-то сблизились.

- Почему «Марк»?

- Не знаю. Может быть, потому, что я часто марал их пелёнки. Или мазал им стены и лица чем попало. Может быть потому, что так они обозначали этапы эксперимента: «Mark 1, Mark 19» и так далее. Я не знаю.

- Кто они? Ты о чём? Какой эксперимент?

- Врачи. Ты ведь не думаешь, что они сразу стартанули с такого? И тут же показали всё этим журналюшкам, по типу тебя? Ты думаешь, это так просто: подвесить гамак к потолку, включить «романтик коллекшн», приглушить свет, дать пинка для раскачки и всё? Забирайте, мама, ваш ребеночек здоров. Как новый теперь ваш ребеночек! Без лекарств, без боли?! Нет! На ком они, по-твоему, тренировались? А? На мышах, блин? Нет. На Марке, мать его. Я был их экспериментом. Я научил их всему. Потому что лучше других умею чувствовать…что-то. Вот поэтому они меня берегут, поэтому они меня боятся. Я знаю очень много об этом месте. Такого, о чём нельзя говорить. Но я также знаю, как поставить этот метод на поток, как научить этому других людей, матерей и их детей.

- То есть, ты там не лечишься? Ты здоровый?

- Да. По крайней мере, был, до последнего времени. Эта мама № 9 меня выводит из себя.

- Мама № 9? Это как?

         - Слушай. На первый удачный эксперимент ушло 3 года. Тогда они ещё думали, что я больной, и пытались научить меня любить мамашу. Это был ад. Поначалу я дурачился, водил их за нос, разыгрывал разные психозы, трепал им нервы. Благо, у них там много литературы на эту тему. Потом я и сам был не рад, что затеял всё это, и начал им помогать. Так мы пришли к каким-то общим понятиям, правилам. Да, я почувствовал привязанность к той женщине. Чертовски сильную любовь я к ней почувствовал. И она ко мне тоже. Но, знаешь, возможно, дело во мне, а может в следующих экспериментах, но потом всё пошло наперекосяк. Я тебя совсем запутал, да? Смотрю, глаза на лоб, ха-ха.

- Нет, нет. Просто не пойму…

- Короче, ты чем слушал, журналист? Включай диктофон, и голову заодно. Повторять не буду. Вся эта кутерьма с люльками изначально была направлена на одну вещь: научить психов вроде тебя любить своих мам, и таким образом поставить им мозги на место. Усёк? Но это всё игрушки. Хотя первые пару-тройку этапов нас это действительно забавляло. Представь, что отмороженное чучело, вроде как из фильма «Изгоняющий дьявола», через год начинает ходить по струнке, учиться на «отлично» и «облизывать» мамашу. Потом пришел черёд самих мамаш, не желающих любить своих детей. Читал в новостях об этих тварях, что зажаривают младенцев в микроволновках?

- Ага. – Меня слегка замутило.

- Так вот, в нашей больничке подлечить им башку теперь раз плюнуть – только плати, если можешь. Всего-то надо полгода поваляться в люльке в обнимку с Марком, да потом ещё пару месяцев – уже со своим чадом, под присмотром бдительного охранника. Но и это не всё. В стране полно детей без родителей, и бездетных семей. Не все решаются взять ребенка из детдома. Мы учим чужих людей любить друг друга.

         - Да ну! А как же ты? Ты не привыкаешь ко всем этим «матерям»? Сколько у тебя их было?

         - Привыкаю, но не ко всем. Первое время было трудно. Сейчас, кажется, научился не сближаться с «рабочим материалом». Есть разные методы. Можно, например, назваться выдуманным именем или заткнуть ноздри ватой. Но всё равно помню каждую. Запах, прикосновения, голос. Могу сказать, что у меня было восемь мам. Первая волшебно пела колыбельные. Мама № 3 – сама придумывала и рассказывала сказки. № 8 – лучший массаж в моей жизни. Потом меня переклинило, и я долгое время не мог работать, пока к нам не пришла Ольга Викторовна.

         - А эти «матери», они тоже к тебе привязываются?

- Да, конечно, но это их проблемы. Их готовят, обо всем предупреждают, они знают, на что идут, и дают подписку о неразглашении.

- Погоди, получается, ты можешь сродниться вообще с любой женщиной, как с матерью?

- Да, но теперь предпочитаю обходиться без этого.

- Не могу поверить. Мне нужно попробовать. Хочу сам.

- Хм, хочешь в люльку?

- Да.

- Попросись к Ситовой под бочок? Если откажет, расскажи ей какую-нибудь страшную историю о своем трудном детстве.

- Эм…детство не такое уж и трудное, если честно. Мама, папа есть. Хотя, ты знаешь, сейчас, кажется, припоминаю, что они никогда при мне не целовались, не обнимались, не говорили друг другу ласковые слова. Да и меня тоже не баловали объятиями. А как увижу, что другая женщина любя обнимает своего сына, аж не по себе становится, щемит сердце. Так что ли говорят?

- Вряд ли прокатит. Подумай ещё. Оно того стоит. Есть шанс, что тебе это и правда поможет немного в себя прийти. Полежишь с ней, уткнешься носом в сиськи, приобнимешь, она тебя по головке погладит.

         - Слушай, а, это…вдруг…ну...

- Да нет, никогда. Срабатывает что-то другое, глубинное. Инстинкт размножения – далеко не основной, брат. На слёзы может пробить с непривычки – да. Сердечко стуканёт. Можешь отключаться, слюну пускать. Потом будешь на стену лезть пару дней без «мамки», но ничего, стерпишь. Глубоко ты всё равно не залезешь без подготовки.

- А где твои настоящие родители?

- Родители? Рассказать тебе о родителях? Ну, пойдём.

Марк привел меня к заброшенному роддому в районе «Цирка». Обшарпанное четырехэтажное здание старой постройки, выбитые стекла, местами заколоченные досками. Миновав табличку «Проход запрещен. Здание под охраной», мы оказались внутри. Бродили по комнатам с остатками медицинского оборудования, металлическими ванночками, вонючими склянками, шприцами, пипетками, шкафами с вывернутыми дверцами, исписанными шариковыми ручками медкартами, пустыми кроватями для матерей и поддонами для новорожденных. С потолка свисали сухие листы облупившейся масляной краски, на полу попадались темные пятна неясного происхождения, на стенах пожелтевшие плакаты: сердце человека в поперечном разрезе, этапы родов, кесарево. Отличная декорация к «Сайлент Хиллу». Не знаю, кто отважился бы прийти сюда ночью один. Даже с включенным фонариком на телефоне приходилось быть осторожным, чтобы не споткнуться. От раскачивания фонаря на ходу всё перед глазами плыло, и немного кружилась голова. На третьем этаже Марк закурил, поделился затяжкой и напел:

«Опьянение, отупение,

Голова-а-а-кружение,

Тошнота лёгкая,

Я толкаю в лёгкие

Тёплый горький дым,

А я должен был

Перестать принимать

Этот яд две пачки назад».

- Думаю, они здесь, мои предки. По крайней мере, мамка. Иначе где ещё? Из роддома-то я вышел один. Это же фабрика жизни. Дворец страданий. Вокзал для прибывающих с того света и покидающих этот. Ты слышишь крики рожениц? Запах их крови? Чувствуешь во рту вкус грудного молока? Видишь, там внизу в холодном подвале остывают вскрытые трупики не выживших младенцев?

Скулы свело, во рту стало кисло, желудок подпрыгнул и завис у кадыка, мышцы пресса напряглись, согнув тело пополам, челюсти непроизвольно раскрылись. Меня вырвало чем-то розовым, в желтый горошек, вперемешку с остатками булочки. Похоже, разговор в столовой слишком меня увлек, и вся порция кукурузы Марка незаметно перекочевала ко мне в рот. А теперь и вовсе – в лужу блевотины. Он продолжал:

- Как бы я хотел закончить жизнь здесь. Родиться и сразу умереть. Только один раз. Один, а не двадцать один. Начать и закончить это грандиозное путешествие за сутки. Знаешь, мне здесь всегда так спокойно спится.

Мы уже были на верхнем этаже, когда заметили на потолке темно-голубые отсветы полицейской мигалки. Наверное, наряд ППС увидел свет фонаря. Пока мчались вниз, не разбирая дороги, Марк исчез в темноте, как будто его и не было. Уже на крыльце правая нога обо что-то зацепилась, и моё тело плюхнулось в лужу. Кто-то схватил левую руку за запястье и локоть и завернул к лопатке до хруста в плече. Грубый мужской голос потребовал выложить из карманов всё запрещённое. Паспорта с собой, по счастью не оказалось. Чтобы не ехать домой под конвоем, пришлось назваться именем Марка и закосить под сбежавшего из психбольницы. Старший наряда с кем-то созвонился, и меня отвезли к КДПБ. Ситова всё подтвердила, и пообещала мне, что созвонится с родителями.


13 сентября

С утра нестерпимо хотелось увидеть Ольгу Викторовну, поблагодарить за то, что она меня «прикрыла», и напроситься под тот самый бочок.

Однако опробовать на мне люлька-терапию она согласилась не сразу.

- А ещё по ночам меня часто мучает один кошмар: Центр всего, центр вселенной, центр «НИЧЕГО». Мне хорошо и спокойно, но вдруг слышится нарастающий мерзкий низкий свист, и из темноты ко мне приближается что-то огромное и острое, красно-оранжевое, похожее на кончик карандаша, а пошевелиться нельзя. По-моему, это могут быть внутриутробные воспоминания об УЗИ, или какая-то родовая травма.

- Ага, сто процентов. Ладно, вижу, ты не отстанешь, уговорил. Но только один раз и недолго. А сначала стандартное обследование: кровь, моча, УЗИ сердца и сосудов, ЭЭГ, ЭКГ. Я выпишу направление.

Почти весь день ушел на медосмотр. Проходить УЗИ было даже приятно. Гладкая головка ультразвукового датчика медленно скользила по коже в разводах прохладной глицериновой смазки. Грудь – шея – виски. Как будто страстный влажный поцелуй блуждает по телу. В 17 лет член, как голодный пёс, норовит сорваться с цепи при виде свежего мяса, и если датчик в руках у хорошенькой девушки – приходится заставить себя задуматься о чем-то нейтральном или сложном, мерзком или пугающем. Школьная драка, лечение кариеса, война на Ближнем Востоке, лысый Шандыбин, мёртвый Шандыбин, голый мёртвый лысый Шандыбин.

Ещё приятнее было услышать звук, с которым по сосудам мечется кровь. Оказывается, иногда для получения более точных результатов врачу приходится трансформировать характеристики ультразвуковых частот таким образом, что они начинают восприниматься человеческим ухом. В нормальных артериях слышен чёткий напевный, пульсирующий, синхронный с сердечными сокращениями сигнал. При стенозе мелодия меняется в зависимости от степени сужения, сигнал становится более высоким, отрывистым, порой свистящим, могут возникать резкие звуки: крик чайки, вибрация, кошачье мурчание или слабый дующий сигнал. Поток венозной крови имеет совершенно иные аудио-характеристики. Он напоминает либо морской прибой, либо практически не связанный с сердечными сокращениями дующий шум, меняющийся при дыхании.

Моя кровь и сердце звучали так: Фшух…фшух…фшух…фшух. Но это было божественно красиво. Лучшее музыкальное произведение, когда-либо созданное человеком. Моё сердце, сосуды и кровь – гениальный анклав композиторов и исполнителей. Честно.

Организм оказался в порядке, и к вечеру Ольга Викторовна открыла самый таинственный лечебный кабинет больницы. Наверное, из-за «маленького укольчика» сеанс терапии в люльке запомнился фрагментами. Разноцветный гамак. Ольга Викторовна одета по-домашнему и с распущенными волосами похожа на Монику Белуччи. Очень медленная и тихая музыка. Жёлтые шарики-светильники на полу. Блики на потолке. Тёплая мягкая грудь. Её руки приглаживают мои волосы. И мы летим: сначала очень долго куда-то вперёд, затем, почти вечность – обратно. Где-то посередине мне кажется, что Марк стоит в проёме двери и недобро смотрит на Ольгу. Она крепче обнимает моё крохотное вздрагивающее тельце, и видение пропадает.

- Малыш, ты что опять курил?

- Это всё Марк, мама…

 

14 сентября – (сегодня?)

Эту неделю писать статью было решительно невозможно. Всё время думал о больнице, где проводил целые дни, просто слоняясь по кабинетам в надежде поговорить с Ольгой Викторовной наедине, а та даже не здоровалась со мной в коридорах. Чувствовал себя намного лучше, как и говорил Марк: мысли стали чёткими, уверенными, ушли старые страхи. Вот только ни о чём, кроме люльки думать не получалось. С трудом вспоминал своё имя и домашний адрес. Отношения с Марком портились день ото дня. Он ведь так и не извинился и не объяснил, куда пропал тогда из роддома. При этом как будто начал ревновать меня к Ситовой, и избегал встречи, ссылаясь то на понос, то на занятость в экспериментах, то на больное плечо.

Но час назад вдруг сам пошёл на сближение.

- Привет.

- Ну, привет.

- Слушай, ты же статью пишешь, да?

- Вроде того.

- Я тут гулял на днях, набрёл на одно место, и у меня родилась идейка для тебя. Давай сегодня в 10 у ворот?

- Да, ты знаешь, что-то не пишется в последнее время. После этой люльки всё не могу отойти.

- Ты пойми, я не только для тебя стараюсь. Мне и самому плохо, я сам не свой. Пойдём, развеемся? Забудем обиды, вспомним былые времена? Это будет твой лучший репортаж, обещаю.

Не знаю, почему я согласился.


 

III

В тоннеле на подходе к Золотому мосту мне перестала нравиться эта затея. Но Марк толкал вперед, а мне было настолько холодно, что хотелось уже скорее закончить всё это, без разницы как. Тем более, что на мост нас никто не пустит. Вот навстречу уже спешит человек в зелёной манишке поверх серого камуфляжа. Марк притворяется иностранцем, и охранник подходит к нам вплотную для объяснений. Что-то сверкнуло и затрещало на уровне шеи, человек в манишке зачем-то сел на землю, а Марк рванулся к мосту. Поддавшись стадному инстинкту и юношескому азарту, я помчался за ним след в след по пешеходной дорожке в направлении Чуркина вдоль левой стороны моста. Перепрыгнули оградку с надписью «Стой! Запретная зона». Ровно посередине моста Марк остановился, и затараторил, из-за бешеной одышки обрывая фразы:

- Ну. Вот. Видишь. Я же. Говорил. Это. Будет. Твой. Лучший. Репортаж. Само. Убийство. Псих. Больного. Подростка.

- Что? Ты что? Собрался прыгать? Зачем?

- Я. Устал. Очень. Фух. Устал. Я не могу так больше. Меня преследуют призраки. Вместо лица Ольги я вижу какие-то другие, прошлые. Она не сможет стать моей. Не сможет. У меня никого нет, понимаешь? Вообще. Девять мам – и ни одной родной. Я не хочу больше.

Он перепрыгнул через ограждение и стоял теперь над заливом на узком карнизе, держась руками за перила.

- Стой, Марк! Получается, Ольга Викторовна – девятая?

- Не подходи! А то прыгну! – Он бросил эту фразу куда-то сквозь меня. Я обернулся и увидел, что к нам бежит второй охранник. Некоторые из проезжающих машин замедлялись, почти останавливаясь рядом с нами, кто-то пытался снимать на телефон.

- Вот видишь, вот и публика! Скоро приедут менты и журналюги! Будет шоу!

- Марк, остановись, ты мне нужен! Ты нужен Ольге Викторовне! Всем! Детям!

- Вопрос в том, кто нужен мне. Ты – мой единственный друг, но и ты уже по ту сторону.

Поняв слова Марка буквально, я смело перелез к нему за ограждение, и мы стали плечом к плечу. Не знаю, из-за страха ли, но, стоя вот так над бездной, говорить ни о чём я не мог. А может, было уже поздно. Мы несколько минут стояли молча. Справа море омывало мыс Чуркина, виднелось здание «Театра оперы и балета». Слева залив упирался в набережную Цесаревича. Внизу – 60 метров загазованного городского воздуха и примерно 30 – маслянистого портового моря. Если и не разобьюсь сразу об эту жёлтую воду, то обязательно захлебнусь.

Опоры моста уже горели отсветами синих проблесковых маячков. Кто-то говорил в мегафон. Я видел такое в кино. Не хватает только полицейского вертолета с прожектором. Или репортерского. Но кого в наше время удивишь самоубийством подростка?

Под грузом потока машин мост плавно раскачивался, как огромный гамак. Я закрыл глаза и чтобы успокоиться попытался представить себя снова в люльке. То ли внезапный порыв ветра, то ли вибрация моста, то ли чьи-то руки мягко подтолкнули меня вниз. Было не страшно, хотя я падал спиной вперёд. Я даже не открывал глаза.

«Почему так медленно? Для чего эта последняя пытка? Мать-земля, ты там, глубоко под водой? Прими меня, наконец. Я больше не хочу умирать и рождаться. Мама, прости. Мамы, простите Марка».

Я открыл глаза, чтобы взглянуть на Марка в последний раз, но мне показалось, что надо мной только чернота ночи, в которой никогда не было ни моста, ни Марка, а я всё ещё лежу в гамаке в объятиях «мамы».

«Сердце, пожалуйста, больше не пой,

Дай мне заснуть в этой люле.

Здесь моя мама, любовь и покой.

Марк, ты был прав: я умер».

Конец.


ПОДЕЛИТЬСЯ